Роман не основан на реальных событиях, все персонажи – вымышленные, Единая теория пространства-информации – настоящая.
Мы так привыкли к математике, что забыли, как мыслить физически.
Пролог.
Хаос сменяется симфонией. Война – миром. Заблуждение – пониманием.
Часть 1. Симфония
Глава 1. Аллегро. Школа, 2030 год. Предмет: «Естествознание». 1 класс.
Золотые осенние лучи солнца вытягивались и лежали на столе учителя как длинные сталагмиты, освещая удивительный предмет – большой старинный граммофон с прозрачными окнами по бокам, отбрасывающий длинную тень. Его раструб, похожий на исполинский цветок, как будто скрывал в глубине какую-то тайну, тайну мироздания. На стене висели несколько портретов: Исаака Ньютона – седовласого мужчины в старомодном парике, Альберта Эйнштейна – усатого чудака с взъерошенными волосами и бородатого мужчины с граммофоном, почти таким же, как на столе в классе, других узнаваемых ученых и философов.
Первоклассники неуверенно, сбиваясь в кучи, вошли в класс. Их изумленные взгляды скользили по школьной доске с надписью: «Естествознание», по граммофону, выглядящему как живое существо, по портретам на стене.
«Садитесь, друзья мои! - сказал учитель. - Будем знакомиться – меня зовут Виктор Сергеевич, я буду преподавать вам удивительный и загадочный предмет: «Естествознание».
Он подошел к граммофону и осторожно начал его заводить, в тишине класса было слышно лишь поскрипывание наматывающейся пружины.
«Видите эту пружину? — он указал на большое стеклянное окно в боковой стенке корпуса граммофона, за которым скрывался его мотор. — Это тор-пружина. Она хочет разрядиться, Она – запертая энергия, потенциал… - учитель отпустил тормоз, диск граммофона с пластинкой с тихим шелестом раскрутился. – А диск, который вращается, когда пружина раскручивается… - продолжил учитель. – Это тор-диск. Который хочет раскрутиться. Стать видимым и слышимым, чтобы тишина стала музыкой. Это и есть самое главное колдовство во Вселенной», – он опустил звукосниматель с иглой на дорожку вращающейся пластинки. Из глубины раструба поплыл звук – мелодия старого вальса. Скрипка плакала, виолончель укачивала, как лодку в шторм, а протяжные звуки фортепиано вибрировали и таяли.
«Теперь представьте, — учитель выключил граммофон и обвел класс взглядом, и каждый ребенок почувствовал, что эти слова обращены лично к нему, — что все вокруг нас. Эта парта. Воздух, которым вы дышите. Солнечный луч на полу. Все пространство. И даже ваши собственные мысли… все это состоит из таких пружин и дисков. Миллиарды миллиардов. И когда вы дышите, ходите, думаете … — он сделал глубокий вдох. — Вы просто переводите крошечные пружинки пространства в крошечные диски и наоборот».
«Окружающие нас предметы, - продолжил Виктор Сергеевич, - состоят из множества вращающихся дисков, а пространство – из заведенных пружин. Чтобы создать планету Земля, пространство раскрутило диски, из которых состоит наша Земля, одолжив для этого энергию своих заведенных пружин».
Учитель подошел к столу и показал прибор, у которого по горизонтальной оси были расположены сжатая витая пружина и детский волчок, в ручку которого упиралась пружина. Виктор Сергеевич нажал на спусковой крючок – пружина разжалась, толкая ручку волчка, а волчок раскрутился.
Он жужжал, сверкал, начал жить своей собственной, безумной жизнью.
Дети смотрели, открыв рот.
Эта демонстрация была настолько простой и настолько ясной, что даже не требовала слов. Энергия преобразовалась. Одно состояние породило другое.
«А если мы не позволим пружине раскрутиться полностью, - Виктор Сергеевич повторил эксперимент, но ограничил ход пружины штифтом, - наш волчок (или тор-диск) будет вращаться с меньшей скоростью, а пружина (тор-пружина) - сохранит часть своего потенциала».
«Но окружающие нашу планету пружины, - продолжил он урок, - разрядились не одинаково: сильнее – ближе к ее центру, слабее – на удалении от Земли, а на очень большом расстоянии – вообще остались полностью заведенными. На нас с вами давит сверху давление более заведенных пружин, нежели чем у нас под ногами, в результате и нас, и все окружающие предметы прижимает к Земле».
Он показал на другой предмет, находящийся на столе, – вертикально расположенную запаянную с двух сторон стеклянную колбу с водой, на поверхности которой плавал мячик от пинг-понга. Виктор Сергеевич перевернул колбу – мячик устремился вверх, снова к поверхности воды: «Мячик всплывает потому, что в воде давление внизу больше, чем вверху, а у нас с гравитацией – все наоборот».
«Когда-то этот закон называли законом всемирного тяготения, его открыл Исаак Ньютон. - Виктор Сергеевич показал ученикам на его портрет на стене. – Модифицировал Альберт Эйнштейн, а благодаря нашему современнику, Сергею Сергеевичу Покровскому, мы узнали, что все предметы не притягиваются к Земле, а прижимаются», - при этих словах он поочередно показал на портреты Альберта Эйнштейна и бородатого мужчины с граммофоном, Сергея Сергеевича.
В этот момент на портрете Эйнштейна дрогнули веки, подернулись губы, заиграли морщины на лице, и седой ученый, которого дети знали только по учебникам, улыбнулся. Доброй, немного усталой, но бесконечно счастливой улыбкой. «Да, — прозвучал его голос с мягким акцентом, — это была фантастическая идея…».
Дети замерли, а Артем, самый маленький мальчик с вихром на макушке, даже привстал, опершись ладошками о парту. Это был не голос из динамика, это был голос из портрета, из прошлого.
«И я по-хорошему завидую автору этого открытия, - продолжил Эйнштейн, - и очень сожалею, что после появления ненавистной мне квантовой механики эта идея не пришла мне в голову сто лет назад».
Прозвенел звонок, но где-то далеко, как гудок удаляющегося поезда. Никто даже не пошевелился. Дети как завороженные смотрели то на улыбающегося Эйнштейна, то на граммофон, в черной глубине раструба которого, казалось, теперь таилась вся Вселенная, то на портрет Сергея Сергеевича с граммофоном.
«Спасибо, Альберт… – кивнул учитель портрету. – Если бы тебе в свое время пришла в голову такая идея, то ты мог бы еще при жизни обсудить ее с Исааком Ньютоном за бокалом доброго шотландского виски».
Изображение на портрете замерло, оставив на стене лишь знакомую седую шевелюру и добрые глаза.
«Он был гением… – тихо сказал Виктор Сергеевич. - Он более ста лет назад понял правила игры, не видя игрового поля».
Артем, привстав, ткнул пальцем вначале в граммофон, а потом в портрет Сергея Сергеевича: «А этот дедушка с портрета, он изобрел эти пружины и диски?»
Вопрос повис в воздухе. Учитель повернулся к портрету Сергея Сергеевича: «Нет, Артем. Он просто их увидел, как Ньютон увидел падающее яблоко, а Эйнштейн — человека в падающем лифте. А изобрела их... природа. Или, как говорил сам Сергей Сергеевич, — учитель снова взглянул на бородатого мужчину с граммофоном, — Архитектор, чье имя нам пока не дано знать».
«А можно и его спросить? — пискнула девочка с косичками. — Как Эйнштейна?»
Виктор Сергеевич медленно перевел взгляд с портрета на ожидающие лица учеников.
«Надеюсь, — сказал он так, что каждое слово отпечатывалось в тишине, — на одном из следующих уроков вы все сможете задать свои вопросы Сергею Сергеевичу лично. Он почти каждый день приводит и забирает своего внука из нашей школы и непременно откликнется на просьбу посетить наш урок».
Дети расходились с урока задумчивые и ошеломленные, они почувствовали себя частью чего-то целого, непознанного, но удивительно близкого и манящего, частью тайны, которая только что им приоткрылась. Частью симфонии, первый такт которой только что здесь прозвучал под скрип граммофона и не доигранную мелодию старого вальса.
Вечер того же дня. Мастерская Сергея Сергеевича.
Луна висела в открытом окне мастерской, где пахло старым деревом, маслом и шеллаком. На полках стояли десятки граммофонов — от роскошных моделей до портативных и детских. У окна, на верстаке, стоял только что отреставрированный граммофон Эмиля Берлинера.
Сергей Сергеевич, тот самый бородатый мужчина с портрета, смотрел на него так, будто видел не механизм, а Вселенную.
«Видишь эту пружину, Гена?» — спросил он внука, который сидел на табурете, подперев щеку кулаком. У Гены было много времени, учеба во втором классе в школе сегодня только началась, домашние задания еще не задали.
«Когда я кручу ручку, пружина заводится. Она хочет раскрутиться, но ее держит тормоз. Это — потенциальная энергия. Застывшая музыка».
Гена кивнул. Он уже слышал это много раз, но любил, как дед говорит — тихо, словно боится спугнуть мысль.
«А теперь смотри», - Сергей Сергеевич отпустил тормоз. Пружина почувствовала свободу и стала раскручиваться, диск завертелся, и из раструба полился знакомый вальс: «В городском саду играет духовой оркестр...»
«Потенциальная энергия стала кинетической. Застывшая в пластинке музыка — настоящей. Тишина — звуком».
Он нажал на тормоз и продолжил: «Представь: все наше пространство состоит из таких пружин. Миллиарды миллиардов. Заведенных, напряженных, готовых к работе. А материя — это те немногие места, где пружины раскрутились, превратились в диски. Звезды, планеты, мы с тобой, все вокруг – просто раскрученные диски в океане заведенных пружин».
Гена потянулся, тронул пружину пальцем: «И что?»
«А то, что если где-то много дисков — как наша Земля — то вокруг нее много-много разряженных пружин. Чем ближе к Земле, тем сильнее пружины разрядились. А чем дальше — тем пружины более заведенные. Земля далеко, пружины почти ничего не отдали из своего завода, чтобы раскрутить ее диски».
Над нами — более заведенные пружины пространства. Под нами — менее заведенные. И эти верхние пружины прижимают нас Земле. Не Земля тянет нас, а пространство сверху давит на нас сверху».
Гена задумался: «Значит, если я прыгну, меня к Земле будет пространство прижимать?
«Именно! — глаза Сергея Сергеевича загорелись. — Нас не Земля тянет, когда мы падаем. Нас подталкивают пружины».
Гена в этот вечер не мог уснуть. Он вернулся в мастерскую. Дед сидел за верстаком, что-то сверлил в тисках.
«Дедушка, — спросил Гена, — а если все пространство — пружины, то откуда взялась первая пружина? Кто ее завел?»
Сергей Сергеевич отложил дрель.
«Хороший вопрос. Я думаю, никто. Пружина случайно появилась и завелась. Чтобы скомпенсировать появление положительной энергии пружины, возникло «нечто», имеющее отрицательную энергию, и запомнило это устойчивое состояние. Ему, этому «нечто», понравилось, и оно стало создавать множество пружин вокруг себя, а само стало расти. Потом вдруг пружины стали разряжаться и создавать вращающиеся диски - материю. И это тоже понравилось нашему «нечто», и оно стало запоминать эти устойчивые состояния раскрученных дисков и продолжало расти уже вместе с пружинами и дисками».
Он открыл ящик стола, достал резиновый шар и стал надувать его.
«Наше пространство – это шар, воздух внутри – то самое «нечто», они связаны. Нажмем на шар с одной стороны – он увеличится с другой.
Гена побрел домой спать. В эту ночь ему снились граммофоны, пружины, диски и шары, кружащиеся в городском саду под мелодию старинного вальса.
Глава 2. Анданте. 2031 год. Предмет: «Естествознание». 2 класс.
Осеннее золото сменилось серебристо-серым цветом зимнего утра. За окном кружилась поземка, и каждая снежинка казалась ответом на вопрос, который еще не был задан.
На столе учителя лежали странные предметы. Не граммофон — его место в углу теперь было почти сакральным. На черном бархате стола лежали десятки маленьких кристаллических фигурок, похожих на драгоценные камни. Скупой свет из окна отражался от их граней и отбрасывал на бархат стола сложные, многоугольные тени.
«Когда-то, — начал Виктор Сергеевич, не садясь, — очень давно, ученые ожесточенно спорили, до хрипоты, до драки. Спорили о свете… - он сделал паузу, глядя на снег за окном. - Одни говорили: свет — это поток крошечных шариков-корпускул. Другие кричали: нет, это волна, как рябь на воде! А потом… - учитель усмехнулся, но в усмешке была грусть. - Потом пришли математики. И сказали: фотон — это не частица и не волна. Это функция. Уравнение. Вероятность найти этот неуловимый фотон где-то, где его встретят и измерят. Он вообще не существует, пока не врежется во что-нибудь. От этого, — учитель постучал пальцем по виску, — у здравомыслящих физиков голова шла кругом. К счастью, оказалось, что все это не так».
Он подошел к столу и взял одну из кристаллических фигурок. Она была удивительно гармоничной и красивой.
«Помните наши пружины и диски? – глаза учителя вспыхнули зачарованным блеском. – Они имеют определенную форму. Они упакованы в абсолютно совершенные ячейки. Вот такие… - он поднес фигурку к свету. – Это был усеченный октаэдр — невообразимо правильный, с шестью квадратными и восемью шестиугольными гранями. Тетрадекаэдр. Одно из 13-ти тел Архимеда, которое получается при срезании всех восьми вершин правильного октаэдра. Срезы делаются таким образом, чтобы длины всех новых ребер стали равными. Его уникальность в том, что такими фигурами можно заполнить всю Вселенную. Без зазоров. Без пустот. Как пчелиные соты, только в трех измерениях. Наше пространство — гигантская, идеальная решетка из таких ячеек».
Пальцы Виктора Сергеевича быстро и точно заработали, щелкали магниты в гранях усеченных октаэдров, тетрадекаэдры начали собираться в замысловатое вытянутое тело, похожее на гусеницу.
«А это, — сказал учитель, поднимая «гусеницу», она извилась у него в руках, словно живая, — модель фотона. Паттерн фотона. Конечно, настоящий фотон невообразимо мал. И он состоит из гораздо большего количества тетрадекаэдров, но для целей нашего эксперимента этого будет достаточно».
Он подошел к другому предмету на столе — высокой стеклянной трубе, возвышавшейся на столе как Пизанская башня. Внутри, словно ступени, торчали во всех направлениях гвоздики. Сбоку в трубе имелось круглое отверстие, как будто – запасной выход.
«Это — коридор, по которому летит фотон. Тот самый, что раньше называли волновой функцией. Диаметр этой трубы определяется вероятностью нахождения фотона – он обязан перемещаться внутри. А гвозди… — он провел пальцем по стеклу, — это флуктуации. Шероховатости пространства. Фотон должен лавировать между ними, выбирая самый легкий путь».
Он поднес паттерн фотона к верхнему отверстию трубы и отпустил.
Тишину класса нарушило тихое позвякивание. Фигурка, сталкиваясь с гвоздями, отскакивала, меняла траекторию, падала вниз зигзагами, змейкой, непредсказуемо, но всегда оставаясь внутри трубы. Наконец, она достигла дна.
«Видели? Фотон всегда был где-то. В конкретном месте. Если бы тут стоял детектор, он бы щелкнул ровно в тот миг, когда фотон коснулся его. Никакой мистики».
Петя, внук нобелевского лауреата, обнаружившего ускоренное расширение Вселенной, теорию которого недавно признали несостоятельной, сидел на первой парте, сжав кулаки. Его лицо было бледным от внутреннего напряжения.
«Вы хотите сказать, — голос его дрогнул, — что это все… выдумка? Нет суперпозиции? Нет коллапса волновой функции?»
«Нет, конечно, как ты видишь!» - мягко сказал учитель, продолжая отпускать фотон в стеклянную трубу. Каждый раз его путь был новым, непредсказуемым, но внутри коридора.
А на пятый раз случилось чудо.
Паттерн фотона, отскочив от очередного гвоздя, совершил невероятный пируэт, выпрыгнул через боковое отверстие в трубе и рассыпался на столе.
В классе ахнули.
«Ребята… — прошептал Виктор Сергеевич, и в его глазах вспыхнул восторг первооткрывателя. — Нам несказанно повезло. На таком расстоянии такое случается… раз на миллион попыток. Вероятность выхода фотона из коридора минимальна, но она не нулевая. Это — «Ход конем». Побег из коридора».
Он бережно собрал рассыпавшиеся фигурки, будто собирал осколки редкого кристалла.
«Так рождается загадочный туннельный эффект. Так свет от далеких звезд чуть-чуть рассеивается в пути, уменьшая их светимость. Ну а сам фотон… Он «трется» о пружины пространства, незначительно теряет энергию, - учитель посмотрел прямо на Петю, - и … «краснеет». И не от стыда, конечно, и не от разбегания галактик. А в результате увеличения длины его волны от трения, он растягивается, и те фотоны, которые раньше были синим цветом, становятся – красным цветом».
«Так была опровергнута Теории Большого взрыва и расширяющейся Вселенной. Но это… уже тема для старших классов. А пока – урок закончен», - подвел итог учитель.
Раздавшийся звонок разрядил напряженную тишину. Ребята, обсуждая увиденное на урок, небольшими группами вышли из класса. Только Петя подошел к Виктору Сергеевичу, когда тот протирал тряпкой стеклянную трубу. Глаза мальчика были полны не детского огорчения, а почти взрослой тоски.
«Но тогда… измерения в квантовой механике… Они ничего не коллапсируют? Они просто… фиксируют то, что уже случилось?»
Учитель положил тряпку и поднял одну из фигурок – усеченный октаэдр. Его грани переливались всеми цветами радуги.
«Они фиксируют выбор, Петя. Который паттерн уже совершил, лавируя в пространстве. Свобода выбора у него есть. Но она — ограничена коридором. А «Ход конем» … — он улыбнулся, глядя на боковое отверстие, — это его личная, дерзкая вольность».
«Значит… — не мог успокоиться Петя, — мой дед… он ошибался? Всю жизнь?»
Виктор Сергеевич присел, чтобы их глаза были на одном уровне: «Твой дед, Петя, был великим ученым и наблюдателем. Он видел, что свет от далеких звезд приходит к нам уставшим и покрасневшим. И дал этому лучшее объяснение, какое мог придумать в свое время, — расширяющаяся Вселенная. Но наука - это не про «правых» и «виноватых». Это про то, чтобы находить все более точные карты местности. Твой дед нанес на карту гору. Следующие за ним поняли, что это не гора, а спящий великан, и начали изучать складки на его коже. Без работ ученых как твой дед и мы бы сегодня изучали эфир и считали, что наше Солнце и все галактики вращаются вокруг Земли».
Петя, попрощавшись с учителем, молча побрел из класса. Он вспомнил задумчивые, блестящие от слез глаза своего деда, когда рушились, казалось-бы, священные для него основы мироздания. И его слова: «Так и должно быть. Я рад и ни о чем не жалею!»
Виктор Сергеевич остался в классе один. Он подошел к окну. Снег перестал падать. На протоптанной дорожке два второклассника, забыв про портфели, тыкали палками в сугроб, что-то горячо обсуждая. Возможно, просто играли. А возможно — впервые в жизни задавали себе вопрос: «почему?», имея на руках не веру, а первые ориентиры игрового поля.
Он повернулся и взглянул на портрет Эйнштейна, в его устах как будто читалось: «Ну что? Донес до них? Им стало понятно?»
«С чего-то все-равно надо начинать, Альберт! – тихо сказал учитель. – У них – все впереди, у них – горят глаза, горят желанием докопаться до сути. Возможно, среди них – будущие Ньютоны, Эйнштейны и Покровские!»
Погасив свет, Виктор Сергеевич вышел, оставив в полумраке класса мерцать на бархате стола забытый усеченный октаэдр — крошечную ячейку Вселенной, хранящую в своих гранях еще много неразгаданных секретов.
Продолжение следует...