Роман не основан на реальных событиях, все персонажи – вымышленные, Единая теория пространства-информации – настоящая.
Мы так привыкли к математике, что забыли, как мыслить физически.
Пролог.
Хаос сменяется симфонией. Война – миром. Заблуждение – пониманием.
Часть 1. Симфония
Глава 1. Аллегро. Школа, 2030 год. Предмет: «Естествознание». 1 класс.
Золотые осенние лучи солнца вытягивались и лежали на столе учителя как длинные сталагмиты, освещая удивительный предмет – большой старинный граммофон с прозрачными окнами по бокам, отбрасывающий длинную тень. Его раструб, похожий на исполинский цветок, как будто скрывал в глубине какую-то тайну, тайну мироздания. На стене висели несколько портретов: Исаака Ньютона – седовласого мужчины в старомодном парике, Альберта Эйнштейна – усатого чудака с взъерошенными волосами и бородатого мужчины с граммофоном, почти таким же, как на столе в классе, других узнаваемых ученых и философов.
Первоклассники неуверенно, сбиваясь в кучи, вошли в класс. Их изумленные взгляды скользили по школьной доске с надписью: «Естествознание», по граммофону, выглядящему как живое существо, по портретам на стене.
«Садитесь, друзья мои! - сказал учитель. - Будем знакомиться – меня зовут Виктор Сергеевич, я буду преподавать вам удивительный и загадочный предмет: «Естествознание».
Он подошел к граммофону и осторожно начал его заводить, в тишине класса было слышно лишь поскрипывание наматывающейся пружины.
«Видите эту пружину? — он указал на большое стеклянное окно в боковой стенке корпуса граммофона, за которым скрывался его мотор. — Это тор-пружина. Она хочет разрядиться, Она – запертая энергия, потенциал… - учитель отпустил тормоз, диск граммофона с пластинкой с тихим шелестом раскрутился. – А диск, который вращается, когда пружина раскручивается… - продолжил учитель. – Это тор-диск. Который хочет раскрутиться. Стать видимым и слышимым, чтобы тишина стала музыкой. Это и есть самое главное колдовство во Вселенной», – он опустил звукосниматель с иглой на дорожку вращающейся пластинки. Из глубины раструба поплыл звук – мелодия старого вальса. Скрипка плакала, виолончель укачивала, как лодку в шторм, а протяжные звуки фортепиано вибрировали и таяли.
«Теперь представьте, — учитель выключил граммофон и обвел класс взглядом, и каждый ребенок почувствовал, что эти слова обращены лично к нему, — что все вокруг нас. Эта парта. Воздух, которым вы дышите. Солнечный луч на полу. Все пространство. И даже ваши собственные мысли… все это состоит из таких пружин и дисков. Миллиарды миллиардов. И когда вы дышите, ходите, думаете … — он сделал глубокий вдох. — Вы просто переводите крошечные пружинки пространства в крошечные диски и наоборот».
«Окружающие нас предметы, - продолжил Виктор Сергеевич, - состоят из множества вращающихся дисков, а пространство – из заведенных пружин. Чтобы создать планету Земля, пространство раскрутило диски, из которых состоит наша Земля, одолжив для этого энергию своих заведенных пружин».
Учитель подошел к столу и показал прибор, у которого по горизонтальной оси были расположены сжатая витая пружина и детский волчок, в ручку которого упиралась пружина. Виктор Сергеевич нажал на спусковой крючок – пружина разжалась, толкая ручку волчка, а волчок раскрутился.
Он жужжал, сверкал, начал жить своей собственной, безумной жизнью.
Дети смотрели, открыв рот.
Эта демонстрация была настолько простой и настолько ясной, что даже не требовала слов. Энергия преобразовалась. Одно состояние породило другое.
«А если мы не позволим пружине раскрутиться полностью, - Виктор Сергеевич повторил эксперимент, но ограничил ход пружины штифтом, - наш волчок (или тор-диск) будет вращаться с меньшей скоростью, а пружина (тор-пружина) - сохранит часть своего потенциала».
«Но окружающие нашу планету пружины, - продолжил он урок, - разрядились не одинаково: сильнее – ближе к ее центру, слабее – на удалении от Земли, а на очень большом расстоянии – вообще остались полностью заведенными. На нас с вами давит сверху давление более заведенных пружин, нежели чем у нас под ногами, в результате и нас, и все окружающие предметы прижимает к Земле».
Он показал на другой предмет, находящийся на столе, – вертикально расположенную запаянную с двух сторон стеклянную колбу с водой, на поверхности которой плавал мячик от пинг-понга. Виктор Сергеевич перевернул колбу – мячик устремился вверх, снова к поверхности воды: «Мячик всплывает потому, что в воде давление внизу больше, чем вверху, а у нас с гравитацией – все наоборот».
«Когда-то этот закон называли законом всемирного тяготения, его открыл Исаак Ньютон. - Виктор Сергеевич показал ученикам на его портрет на стене. – Модифицировал Альберт Эйнштейн, а благодаря нашему современнику, Сергею Сергеевичу Покровскому, мы узнали, что все предметы не притягиваются к Земле, а прижимаются», - при этих словах он поочередно показал на портреты Альберта Эйнштейна и бородатого мужчины с граммофоном, Сергея Сергеевича.
В этот момент на портрете Эйнштейна дрогнули веки, подернулись губы, заиграли морщины на лице, и седой ученый, которого дети знали только по учебникам, улыбнулся. Доброй, немного усталой, но бесконечно счастливой улыбкой. «Да, — прозвучал его голос с мягким акцентом, — это была фантастическая идея…».
Дети замерли, а Артем, самый маленький мальчик с вихром на макушке, даже привстал, опершись ладошками о парту. Это был не голос из динамика, это был голос из портрета, из прошлого.
«И я по-хорошему завидую автору этого открытия, - продолжил Эйнштейн, - и очень сожалею, что после появления ненавистной мне квантовой механики эта идея не пришла мне в голову сто лет назад».
Прозвенел звонок, но где-то далеко, как гудок удаляющегося поезда. Никто даже не пошевелился. Дети как завороженные смотрели то на улыбающегося Эйнштейна, то на граммофон, в черной глубине раструба которого, казалось, теперь таилась вся Вселенная, то на портрет Сергея Сергеевича с граммофоном.
«Спасибо, Альберт… – кивнул учитель портрету. – Если бы тебе в свое время пришла в голову такая идея, то ты мог бы еще при жизни обсудить ее с Исааком Ньютоном за бокалом доброго шотландского виски».
Изображение на портрете замерло, оставив на стене лишь знакомую седую шевелюру и добрые глаза.
«Он был гением… – тихо сказал Виктор Сергеевич. - Он более ста лет назад понял правила игры, не видя игрового поля».
Артем, привстав, ткнул пальцем вначале в граммофон, а потом в портрет Сергея Сергеевича: «А этот дедушка с портрета, он изобрел эти пружины и диски?»
Вопрос повис в воздухе. Учитель повернулся к портрету Сергея Сергеевича: «Нет, Артем. Он просто их увидел, как Ньютон увидел падающее яблоко, а Эйнштейн — человека в падающем лифте. А изобрела их... природа. Или, как говорил сам Сергей Сергеевич, — учитель снова взглянул на бородатого мужчину с граммофоном, — Архитектор, чье имя нам пока не дано знать».
«А можно и его спросить? — пискнула девочка с косичками. — Как Эйнштейна?»
Виктор Сергеевич медленно перевел взгляд с портрета на ожидающие лица учеников.
«Надеюсь, — сказал он так, что каждое слово отпечатывалось в тишине, — на одном из следующих уроков вы все сможете задать свои вопросы Сергею Сергеевичу лично. Он почти каждый день приводит и забирает своего внука из нашей школы и непременно откликнется на просьбу посетить наш урок».
Дети расходились с урока задумчивые и ошеломленные, они почувствовали себя частью чего-то целого, непознанного, но удивительно близкого и манящего, частью тайны, которая только что им приоткрылась. Частью симфонии, первый такт которой только что здесь прозвучал под скрип граммофона и не доигранную мелодию старого вальса.
Вечер того же дня. Мастерская Сергея Сергеевича.
Луна висела в открытом окне мастерской, где пахло старым деревом, маслом и шеллаком. На полках стояли десятки граммофонов — от роскошных моделей до портативных и детских. У окна, на верстаке, стоял только что отреставрированный граммофон Эмиля Берлинера.
Сергей Сергеевич, тот самый бородатый мужчина с портрета, смотрел на него так, будто видел не механизм, а Вселенную.
«Видишь эту пружину, Гена?» — спросил он внука, который сидел на табурете, подперев щеку кулаком. У Гены было много времени, учеба во втором классе в школе сегодня только началась, домашние задания еще не задали.
«Когда я кручу ручку, пружина заводится. Она хочет раскрутиться, но ее держит тормоз. Это — потенциальная энергия. Застывшая музыка».
Гена кивнул. Он уже слышал это много раз, но любил, как дед говорит — тихо, словно боится спугнуть мысль.
«А теперь смотри», - Сергей Сергеевич отпустил тормоз. Пружина почувствовала свободу и стала раскручиваться, диск завертелся, и из раструба полился знакомый вальс: «В городском саду играет духовой оркестр...»
«Потенциальная энергия стала кинетической. Застывшая в пластинке музыка — настоящей. Тишина — звуком».
Он нажал на тормоз и продолжил: «Представь: все наше пространство состоит из таких пружин. Миллиарды миллиардов. Заведенных, напряженных, готовых к работе. А материя — это те немногие места, где пружины раскрутились, превратились в диски. Звезды, планеты, мы с тобой, все вокруг – просто раскрученные диски в океане заведенных пружин».
Гена потянулся, тронул пружину пальцем: «И что?»
«А то, что если где-то много дисков — как наша Земля — то вокруг нее много-много разряженных пружин. Чем ближе к Земле, тем сильнее пружины разрядились. А чем дальше — тем пружины более заведенные. Земля далеко, пружины почти ничего не отдали из своего завода, чтобы раскрутить ее диски».
Над нами — более заведенные пружины пространства. Под нами — менее заведенные. И эти верхние пружины прижимают нас Земле. Не Земля тянет нас, а пространство сверху давит на нас сверху».
Гена задумался: «Значит, если я прыгну, меня к Земле будет пространство прижимать?
«Именно! — глаза Сергея Сергеевича загорелись. — Нас не Земля тянет, когда мы падаем. Нас подталкивают пружины».
Гена в этот вечер не мог уснуть. Он вернулся в мастерскую. Дед сидел за верстаком, что-то сверлил в тисках.
«Дедушка, — спросил Гена, — а если все пространство — пружины, то откуда взялась первая пружина? Кто ее завел?»
Сергей Сергеевич отложил дрель.
«Хороший вопрос. Я думаю, никто. Пружина случайно появилась и завелась. Чтобы скомпенсировать появление положительной энергии пружины, возникло «нечто», имеющее отрицательную энергию, и запомнило это устойчивое состояние. Ему, этому «нечто», понравилось, и оно стало создавать множество пружин вокруг себя, а само стало расти. Потом вдруг пружины стали разряжаться и создавать вращающиеся диски - материю. И это тоже понравилось нашему «нечто», и оно стало запоминать эти устойчивые состояния раскрученных дисков и продолжало расти уже вместе с пружинами и дисками».
Он открыл ящик стола, достал резиновый шар и стал надувать его.
«Наше пространство – это шар, воздух внутри – то самое «нечто», они связаны. Нажмем на шар с одной стороны – он увеличится с другой.
Гена побрел домой спать. В эту ночь ему снились граммофоны, пружины, диски и шары, кружащиеся в городском саду под мелодию старинного вальса.
Продолжение следует...